ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

О, прекратитель забот, от невзгод избавляющий сладко,
Всякому горю несущий святое свое утешенье,
Страх перед смертью спасительно ты от души удаляешь,
Единокровный ведь брат ты и Лете, и Танату-смерти,
О, умоляю, гряди и сладостью смутной окутай,
Мистов храня благосклонно для дел их, угодных бессмертным!
Орфический гимн Гипносу

Эллинская наука о сновидениях в герметических текстах, по всей видимости, была представлена работами стоиков. В то время как последователи Аристотеля пытались рационально осмыслить природу сновидений, а эпикурейцы не придавали им особого значения, воспринимая их как иллюзию, стоики в свете собственных представлений о боге и взаимосвязи всех космических элементов рассматривали сны как один из важнейших способов познания мира и божества.

Уже Хрисипп из Сол (III в. до н. э.), “человек острейшего ума”, посвятил сновидениям отдельную книгу. По словам Квинта Цицерона, “Хрисипп, рассуждая о снах, собрал множество сообщений о них, и притом даже самых незначительных, как сделал это и Антипатр, подобрав те, которые были объяснены в свое время толкованиями Антифонта (и эти объяснения, без сомнения, свидетельствуют об остром уме толкователя)…” Это свидетельство позволяет судить о том, что в стоической онейрокритике превалировали уже не устойчивые фольклорные толкования тех или иных сновидческих образов, характерные для традиционных практик снотолкования, а само искусство толкователя снов, способного находить всевозможные ассоциативные связи между образами сновидений и реальной жизнью сновидца. Именно в этом направлении будет развиваться античная онейрокритика в дальнейшем.

Вместе со стремлением найти в сновидениях отражения симпатических связей, пронизывающих Вселенную, стоики рассматривали сны как путь к познанию бога. Все тот же Квинт Цицерон сообщает, что Посидоний “считает, что люди при воздействии богов видят вещие сны тремя путями: первый путь, когда душа провидит сама по себе, в силу своего сродства с богами. Другой путь, когда провидит оттого, что воздух наполнен бессмертными духами, которые несут на себе как бы явственную печать истины. Третий путь, когда сами боги выступают в разговор со спящим человеком”.

И далее Квинт поясняет: “Во время сна наша душа бодрствует, избавленная от внешних впечатлений и свободная от забот и помех, в то время, как тело лежит точно мертвое. И так как душа наша существовала извечно и пребывала в общении с бесчисленными душами, то она видит все в мире, если только умеренность в еде и питье позволяют душе бодрствовать, когда тело спит…

Большой вопрос, каким образом провидцы в исступлении или спящие видят то, что никогда не существовало… Наш вопрос решится, если мы признаем, что боги существуют, что провидение их управляет миром и что они пекутся о людях не только о всех в совокупности, но и о каждом в отдельности… из этого следует, что боги дают людям предзнаменования о будущем”.

Нетрудно заметить, что в стоических концепциях о сновидениях получили новое развитие пифагорейские и, вероятно, орфические (при всей дискуссионности проблемы орфизма) воззрения на сон, посредством которого боги открываются человеку. Так, в “Орфическом гимне Сну” присутствует мотив вещего сна, который посещает лишь достойных избранников, чистых помыслами и незапятнанных злом, мотив сна, сообщающего волю богов и разрешающего человеческие проблемы, несущего исцеление и радость:

Вещий Сон, тебя, о блаженный, на крыльях простертых,
Кличу, о вестник грядущего, лучший оракул для смертных!
Ты, среди сладкого сна в тишине прилетая безмолвно,
Сам пробуждаешь умы, обращаясь к душе человека,
Сам насылаешь сквозь сон решенье и волю блаженных,
Душам безмолвным безмолвно являя, что ждет их в грядущем.
Людям, чей ум благородный влечет их к угодному вышним,
Тем, чьи решенья всегда направлены к большему благу,
Будет всегда предсказанье, как этого блага добиться…
Я же молю, о блаженный, являть мне богов замышленья,
Дабы всегда приближал ты меня к решениям верным,
Да и в другом никогда ничего не пророчествуй злого!

Принимая во внимание время записи орфических гимнов, не исключено, что и они являются такими же продуктами синкретической эллинистической культуры, что и герметические тексты. Но тот факт, что выраженное в гимне отношение к божественным снам, является довольно ранним и архаическим, не вызывает никаких сомнений.

Подобное отношение к божественным снам, исповедовавшееся стоиками, характерно и для “Онейрокритики” Артемидора (II век) – единственного античного трактата по интерпретации сновидений, дошедшего до нас целиком. Артемидором была проделана огромная работа, включавшая как изучение сонников его предшественников, так и полевые исследования сновидений его современников. Среди своих предшественников он упоминает Антифонта Афинского, Артемона Милетского, Феба Антиохийского, Деметрия Фалерского, а также Аристандра Телмесского, которого он называет “лучшим из толкователей снов”. Их книги он использует критически, сверяясь с собственным опытом толкования сновидений.

Что же касается полевых штудий Артемидора, то сам он описывает их так: “Я много лет, пренебрегая клеветой, водился с теми оболганными рыночными гадателями, которых люди важные и надменные обзывают нищими, обманщиками и шутами; и в эллинских городах и на праздничных сборищах, и в Азии, и в Италии, и на самых больших и людных островах я терпеливо выслушивал рассказы о древних вещих снах и их исполнении…”

Большой исследовательский опыт привел Артемидора к выводу об ошибочности традиционных практик толкования сновидений, когда всякий сон объяснялся посредством устойчивых значений соответствующих образов сна, описанных в старых сборниках или существующих в устной традиции. Один и тот же образ в снах разных людей может иметь разное значение, поэтому для снотолкователя важно знать все как о самом сновидце, так и о его видении: “И видевшему сон и толкующему было бы полезно, и не только полезно, но и необходимо, чтобы снотолкователь знал, кто таков сновидец, чем он занимается, как родился, чем владеет, каков здоровьем и сколько ему лет. Так же тщательно нужно исследовать и самый сон, каков он есть, – ибо, если даже немногое добавить или упустить, то результат получится иной…”

Задача снотолкователя по Артемидору – обнаружить в сновидении сходство с реальной жизнью сновидца (отражение стоических представлений о взаимосвязи явлений Космоса), и ключевым инструментом для выполнения этой задачи становится ассоциативное мышление толмача. Именно в таланте онейрокритика отыскивать всевозможные ассоциативные связи между сном и реальностью видит Артемидор залог успеха толкования сновидений.

О том, что эти связи могут быть достаточно витиеватыми, свидетельствует знаменательное сновидение одного философа, который боялся умереть на кресте, но в итоге получил дубинкой по голове от киника: “Философу Александру приснилось, что его осудили на смерть и ему еле-еле удалось умолить, чтобы его не распяли. Он был аскетом, и его не заботили ни брак, ни товарищеское общение, ни богатство, ни все прочее, что знаменуется крестом. На следующий день, поссорившись с неким киником, он получил удар дубинкой по голове – именно о том, что он едва не умрет от дерева, и предупреждала его душа. Этот сон научит тебя искать толкования и за пределами традиционных вариантов”.

Обращаясь к теме божественных снов, Артемидор сразу отмечает, что не всякое сновидение, где фигурирует божество, обращающееся к человеку с неким рецептом исцеления, является действительно сакральным сновидением. Его опыт общения с площадными гадателями привел его к убеждению, что большинство подобных сновидений – выдумки недалеких людей, и поэтому он начинает рассуждать о проблеме божественных снов с характерного вывода: “Исследовать предписания, которые были даны людям для излечения, – пустое занятие”.

Вместе с тем он знает, что “многие люди в Пергаме, Александрии и других местах были излечены при помощи божественных предписаний. Некоторые даже считают, что искусство врачевания родилось из подобных предписаний”. Действительно, Страбон в XIV-ой книге “Географии” сообщает, что “Гиппократ научился лечению больных главным образом на основании находившихся в храме Асклепия посвятительных табличек с историями исцелений”. Об устойчивости этого убеждения свидетельствует и упоминание Ямвлиха, вполне разделяющего его: “В святилище Асклепия божественными сновидениями прекращаются болезни, а само врачебное искусство возникло из порядка ночных видений на основе священных сновидений”.

“Однако я считаю, – продолжает Артемидор, – что любому здравомыслящему человеку ясно, что те предписания, которые некоторые записывают, просто смехотворны. Ведь записывают они не увиденное на самом деле, а то, что сами выдумывают… Когда они записывают подобные вещи, то мне кажется, они тем самым показывают свою склонность скорее придумывать сны, нежели постигать человеколюбие богов…”

Истинные священные сновидения, по мнению Артемидора, не вычурны и не бессмысленны, ведь “предписания богов просты и не содержат в себе загадок… О каких бы средствах лечения ты ни узнал самостоятельно толкуя сновидения или получая сведения от другого толкователя, испытав его, ты обнаружишь, что оно обладает высочайшими лечебными свойствами и не противоречит науке врачевания… постарайся, как я тебе часто советовал, по мере возможности причаститься врачебному искусству”.

Артемидор приводит несколько божественных сновидений, которые интересны нам не сами по себе, а тем, как снотолкователь интерпретирует их, сопоставляя с реальностью. Так, в ряде сновидений страждущие люди вопрошают богов о своей судьбе и видят/слышат утешительный ответ, который не согласуется с реальностью (их последующей смертью): “Одному человеку во время болезни приснилось, будто он вошел в храм Зевса и вопрошает бога: “Полегчает ли мне? Буду ли я жить?” Зевс молча кивнул головой. На следующий день этот человек умер, потому что, кивая головой, бог обращал свой взор в землю… Один человек, заболев, молил Сераписа, чтобы во сне тот дал ему знак правой рукой, если ему предстоит выздороветь, а если нет – то левой. И когда он посетил храм Сераписа, ему приснилось, что Кербер, подняв правую лапу, приветствует его. На следующий день этот человек умер, как и следовало ожидать, умер, потому что Кербер, приветствуя его поднятием правой лапы, выражал тем самым готовность принять его к себе, а Кербер считается воплощением смерти”.

Другой человек, страшась операции, обратился к Серапису и получил как будто однозначный ответ: “Не бойся операции, она тебя исцелит”. “Человек этот умер, и страдания его прекратились, как если бы он исцелился, – поясняет Артемидор. – Такого исхода и следовало ждать, потому что Серапис – бог не олимпийский или небесный, а скорее – подземный”. Вопреки желанию Артемидора представить Сераписа хтоническим божеством, вещающим о смерти, стоит напомнить, что в действительности он представлялся медиаторным богом, связанным с тайнами как смерти, так и жизни. В разных локациях греко-римского мира (от Египта до Малой Азии) его почитали как бога-врачевателя, подобного Асклепию. К нему обращались за помощью, и во снах Серапис отвечал болящим, как следует поступить, чтобы исцелиться. Характерно, что в сновидениях современника Артемидора, выдающегося ритора Элия Аристида Асклепий и Серапис были представлены как братья-близнецы.

Остроумие Артемидора, предавшее очевидным сновидениям противоположное значение, может вызвать улыбку у современного читателя, и напомнить об изворотливости площадных гадателей, опыт которых он изучал. И все же Артемидор нисколько не лукавит. Так в нем выражалось стоическое отношение к божественным снам, уже известное нам по Квинту Цицерону: боги не лгут – ошибаются толкователи. Артемидор не ставит под сомнение само божественное сновидение. Он придает ему “скрытый” смысл, сверяясь с реальностью.

О внутреннем мире человека, живущего божественными снами, мы можем составить определенное представление по “Священным речам” Элия Аристида. Блестящий ритор (“человек Слова”), он прожил насыщенную творческую жизнь, полную всевозможных испытаний и невзгод. Подверженный болезням, с которыми не справлялись врачи (они “находились в большом затруднении. Они не могли не только помочь мне, но даже понять, что со мной происходит”), он полагался на собственные сновидения, оказывавшие целительное психосоматическое воздействие на его организм, воодушевлявшие его в смутные времена, подстегивавшие его творческие способности, пробуждавшие желание жить и творить даже на пороге смерти.

С момента появления Асклепия в сновидениях Аристида, он начал записывать свои сны: “… Бог с самого начала повелел мне записывать сны. Это было первое из его предписаний”. Много позднее, просматривая свои записи, мыслитель пожалел о том, что не сопроводил описания своих сновидений заметками об обстоятельствах, при которых он видел тот или иной сон. Так на личном опыте он пришел к пониманию того, что для толкования сновидений важны не только личность сновидца и детали видений, но и ситуативный контекст, отражающийся в снах.

Однажды зимой, в период обострения своей болезни, Элий увидел во сне бога, которого он воспринимал стоически (как божественный Логос и пневму, присутствующую во всем и принимающую форму различных божеств, будь то Аполлон, Зевс или Асклепий): “Он явился мне сразу в облике и Асклепия, и Аполлона… Встав в этом облике перед моим ложем, он отогнул пальцы и, сосчитав их, сказал: “У тебя есть десять лет от меня и три – от Сераписа”… Затем он велел мне спуститься к реке… и искупаться в ней… Была середина зимы, сильный северный ветер и холод… Когда было объявлено об откровении бога, то друзья, знакомые мне врачи и другие люди вышли меня провожать, кто боясь за меня, а кто из любопытства…

Еще исполненный жара от божественного видения, я, сбросив одежду и не нуждаясь в растирании, вошел в реку в самом глубоком месте. Затем, словно в купальне с теплой разбавленной водой, я провел там некоторое время, плавая и плескаясь. Когда же я вышел из воды, вся моя кожа порозовела и во всем теле была легкость. И у присутствовавших и у подходивших вырвался громкий крик. Они кричали слова, часто поющиеся в гимнах: “Велик Асклепий!”…

В таком же состоянии было и мое сознание. Ибо то, что я испытывал, не было обычным удовольствием. Можно даже сказать, что оно выше человеческого разумения. Это была какая-то невыразимая радость…”

В другом случае друзья Элия решили последовать его примеру: “Обмазавшись грязью и выдерживая порывы холодного ветра, я обежал вокруг храма и, подбежав наконец к колодцу, омылся из него. А среди друзей моих одни сразу повернули обратно, других схватила судорога, их поспешно отнесли в баню, и они лишь с большим трудом отогрелись. А я после этого наслаждался весенним днем”.

Очевидно, что друзья Элия решили предаться лечению холодом без того психологического настроя, которым был движим сам Аристид. Отсюда и комический результат их терапии. Элий же свято верил в свои видения, своему Асклепию, поэтому его вдохновение, его внутренний огонь становился еще ярче от погружения тела в холод (терапевтический и иммуностимулирующий эффект подобной практики сегодня хорошо известны).

Волею судеб оказавшись в предместье города, пораженного чумой, Аристид, заболев, пережил крайне тяжелое состояние со спутанностью сознания и галлюцинаторными видениями. Перед ним предстал сначала Асклепий, а затем Афина: “Явилась она мне одному, встав напротив моей постели… Я указывал на нее присутствовавшим (а рядом стояли двое друзей и мой воспитатель), называл ее по имени и кричал, что вот она стоит напротив меня и говорит со мной… Они же не знали, что и думать, растерявшись и боясь, уж не брежу ли я, пока не увидели, как ко мне возвращаются силы…

Афина напомнила мне об “Одиссее” и сказала, что это не вымысел, а свидетельство тому – все, что происходит. А значит я должен мужаться – ведь я сам и Одиссей, и Телемах, и она должна мне помочь. И другое тому подобное я услышал. Так богиня явилась мне, и утешила, и спасла больного на самом пороге смерти”.

Появление в видении Элия Асклепия и Афины отнюдь не случайно. Они часто изображались рядом на стенах культовых сооружений, связанных с именем Асклепия, как, например, на вотивном рельефе из Афинского Асклепиона IV в. до н. э. Существовало представление, что именно Афина является создательницей медицины. Можно упомянуть в этой связи Прокла, сообщавшего, что “Порфирий вполне разумно возводит искусство врачевания к Афине”.

Слова Афины вернули Аристида к жизни – таков был психосоматический эффект его видения. Психотерапевтическим было и сравнение страданий Элия с испытаниями Одиссея (в самых разных несчастиях, выпадавших на его долю, ритор и далее сравнивал/отождествлял себя с многострадальным героем). И эта мифотерапия (спустя восемнадцать столетий художественно выраженная в романах Густава Майринка и Джеймса Джойса) действительно придавала ему сил, мотивировала на борьбу с недугами, которой изумлялись традиционные врачи, позволяла найти выход из казалось бы безнадежных ситуаций.

Разумеется, что в советах богов, являвшихся Аристиду в сновидениях, отражалась его собственная стоическая позиция и жизненный оптимизм. Когда он видел Асклепия, провозглашавшего во сне: “Ты исцелен!”, он сам жаждал исцелиться, несмотря на то, что в момент сновидения находился в тяжелом состоянии. За этим желанием исцелиться стояла его вера во всемогущество богов, которая и сотворяла чудеса, ибо слово бога для него было сильнее боли и страданий: “Это слово, владыка Асклепий, для меня дороже всякой человеческой жизни, сильней любой болезни, больше любой радости. Оно дало мне силу и желание жить”.

Асклепий для Аристида был путеводной звездой. Когда мыслитель признается, что “открыл мне бог и свою природу как в видениях, так и в словах…”, вполне ожидаемо увидеть в центре этого откровения самого Асклепия. В этом сне Элий прогуливался вместе со священнослужителем Пираллианом, большим знатоком Платона. “Он шел впереди, а я за ним. Пройдя несколько шагов, он поднял руку и указал мне на некое место в небе, сказав: “Вот тебе то, что Платон называет душой Вселенной”. Я посмотрел и увидел в небе храм Асклепия Пергамского”.

Вместе с тем, представали в сновидениях Аристида и другие боги: “Являлось мне и сияние от Исиды, и множество иных знаков к моему спасению. В одну и ту же ночь мне даже явились Серапис и сам Асклепий, и были они дивного роста и красоты и каким-то образом походили друг на друга… И другой был мне сон от самого Зевса… И еще был сон от Диониса… И Гермес явился мне в шлеме, дивный красотой и безмерный быстротой…”

Нисколько не пугал философа и Серапис, к которому так настороженно относился Артемидор. Потеряв близкого человека, Аристид был сражен горем. “И тогда мне приснилось, будто Серапис, держа в руке скальпель (так изображают его статую), побрил мне щеки и подбородок, словно бы удалив и счистив грязь и вернув ему прежний вид. Потом мне было видение от подземных богов о том, что, если я так горько оплакиваю умерших, вскоре мне станет легче”.

Не был чужд Аристид и герметическим представлениям о слиянии с божеством (знаменательно, что его дух-хранитель Гермес в одном из снов явился ему в образе Платона): “Было сказано, что мой разум должен отрешиться от своего состояния, отрешившись – соединиться с богом, а соединившись – превзойти свою человеческую сущность. И ни то, ни другое не должно удивлять – ни то, что он превзойдет ее, соединившись с богом, ни то, что он, превзойдя ее, соединится с богом”.

На сон полагался Аристид и в решении своих творческих задач. В сновидениях он видел/слышал гимны Асклепию и Аполлону, которые записывал сразу по пробуждении, советы божества по улучшению или составлению своих речей, мотивирующие призывы, побуждавшие его к творчеству: “Сам бог указывал мне, кого изучать из древних поэтов и прочих писателей, и даже в какое время изучать некоторых из них… Но самым важным и ценным для моих упражнений были сами сновидения в их последовательности и связности. Ибо я услышал в них много речей, побеждавших чистотой языка мои собственные образцы. Многое я и сам произносил во сне лучше, чем обычно, и на такие темы, о которых раньше и не думал…

Также мне являлись многие темы для речей, и было показано, как их разрабатывать. И это не считая изречений, точностью своей западавших в память. Был здесь и какой-то совсем незримый способ подготовки, ведущий к успеху: ведь я должен был проснуться уже вдохновленным и подготовленным за ночь к выступлению, как атлет, тренирующийся на заре. Однажды мне даже было велено сложить речь из чистых мыслей, как слагают из слов. И мне стало ясно, что это бог ведет меня к многоумию…

Сам Парадал, этот лучший знаток красноречия среди эллинов нашего времени… и тот позволил себе заметить, что моя болезнь, по его мнению, обернулась для меня божественной удачей, так как только с богом я достиг такого успеха…”

В отличие от Элия Аристида, связывавшего свои сновидения и творчество с божественным вмешательством, Синезий Киренский, также отличавшийся особым вниманием к снам, относил последние к сфере воображения: “Тот, кто обладает чистым, благоопределенным духом воображения, кто принимает во сне и наяву истинные отпечатки существ, может быть уверен, пожалуй, что ему досталась лучшая доля в том, что касается положения его души”.

Как отмечалось выше, именно в “духе воображения” Синезий видел источник сновидений, приносящих разрешение проблем, покой мятущейся душе и исцеление телу. Это не значит, что он отрицал божественную инспирацию снов. Напротив, Синезий всецело разделял эту идею, но пытался осмыслить ее психологически, посредством представления о “духе воображения”.

Мыслитель скептически относился ко всевозможным сборникам толкований сновидений, популярных среди его современников: “Некоторые уже составили весьма значительные библиотеки из книг, содержащих соответственные наблюдения. Однако мне смешны все эти творения, и я считаю их весьма бесполезными”. Будучи наблюдательным психологом, он понимал, что одни и те же образы в сновидениях разных людей имеют разное значение, и толковать последнее необходимо отталкиваясь от личности сновидца, а не от готовой интерпретации в том или ином соннике.

Дух воображения каждого конкретного человека, рассуждал Синезий, отличается от духов других людей. “Как же при таком неподобии духов – и по природе, и по законам, и по страстям – одни и те же видения в них будут происходить от одних и тех же причин? Это не есть и невозможно… Поэтому не следует устанавливать в этой сфере законов общих для всех людей. Пусть каждый сам берет себя материей для своего искусства, пусть сам вписывает в свою память видения и те события, с которыми он сталкивался после них. Нетрудно заняться развитием способности, если она приносит пользу…

Было бы мудро записывать видимое нами во сне и наяву, а также и сопутствующие события… Было бы хорошо к дневникам добавить книги, которые мы называем ночниками [записи сновидений], а также и воспоминания, которые бы рассказывали об обеих наших жизнях – дневной и ночной [в их взаимосвязи]… Таким вот образом, поскольку ничто не ускользает от нашей памяти, могли бы мы приступить к наблюдениям, благодаря которым возрастает наше пророческое искусство”.

Характерно, что психологически тонкие наблюдения Синезия за собственными внутренними процессами, позволявшее ему лучше понимать самого себя, свои сновидения (он, в частности, описывал сон внутри сна) и творчество, в итоге были сфокусированы на пророческом искусстве. Дар прорицания не казался ему проклятием (как мифической Кассандре) или источником страданий (как Порфирию). Напротив, он видел в нем несомненное благо, приобщавшее человека богу: “Предсказание, возможно, есть величайшее из благ, ибо знанием и вообще способностью знать Бог отличается от человека, а человек – от дикого зверя. Однако Богу для знания достаточно природы. Посредством же предсказания человек достигает куда большего знания, нежели это свойственно его природе”.

Сон как способ приобщиться божественному знанию, считал Синезий, – самый лучший и доступный вид прорицания: “Для этого не нужно готовиться к долгому пути или плаванию через море, что следует делать, дабы попасть [из Александрии] в Пифо или к оракулу Аммона, но достаточно, очистившись и произнеся благословение, погрузиться в сон… И если мы будем готовы, далекий Бог окажется рядом. Он является всякий раз только спящим, даже если ничего специального не предпринимается. В сне и состоит все мистериальное действо…

Такой вид пророчества доступен для всех и всегда, он – добрый советчик, удерживающий при себе свое слово. Это пророчество есть разом и мистагог, и мист: оно благовествует благо, так что делает удовольствие большим, предвосхищая его вкушение, и обличает [надвигающееся] зло – так, чтобы мы успели предостеречься и отклонить его прежде, чем оно произойдет”.

Божественные сновидения Синезий разделял на два вида: ясные, доступные лишь благодетельным избранникам (мотив, представленный в орфическом гимне Сну), и загадочные, посещающие большинство людей: “Божественнее других сны такого рода: всецело или почти всецело ясные и определенные, не нуждающиеся в искусстве толкования. Однако они приходят лишь тем, кто ведет добродетельную жизнь… Другой же, самый широко распространенный вид снов – тот, что доставляет как раз загадочные видения; именно чтобы толковать сны этого рода требуется прорицание как искусство. Ибо происхождение, если так можно выразиться, этого рода снов нелепо и неестественно; потому произросшее из такого семени – в высшей степени неясно.”

Загадочность божественных сновидений Синезий объяснял призрачностью, неясностью образов будущего, которые улавливает дух воображения. Нелепость обычных сновидений – страстностью (“телесностью”) человека, искажающей видения. Путь же к пониманию как первых, так и вторых он видел в практике очищения воображения: “Наилучшее воспитание дается посредством философии, умиряющей страсти, которые – возмутившись – захватывают дух, словно [бушующее море захватывает] место. [Хороший результат достигается] и благодаря умеренному, целомудренному образу жизни, который почти не жалит живого существа…”

Таким образом, вполне разделяя традиционные эллинистические представления о божественных сновидениях, Синезий пытался осмыслить их психологически через работу воображения. Морально-этическая подоплека онейромантики, известная нам по текстам, связанным с орфиками, пифагорейцами, стоиками, присутствует и у философа из Кирены, но осознается им несколько иначе – она представляется ему необходимой предпосылкой чистого воображения, которое, в свою очередь, является необходимым условием видения образов будущего. Его мистериальная практика очищения воображения сегодня может быть описана, как ментальная практика, направленная на очищение субъективных (“страстных”) искажений воображения с целью достижения более объективного восприятия, позволяющего прогнозировать поведение людей и общественные процессы.

Описывая роль сновидений в собственной жизни в трактате “О сновидениях”, Синезий показывает не столько религиозный путь божественных откровений, сколько интенсивную творческую работу с собственным воображением, вдохновлявшим его на творчество, разрешавшим сложные жизненные проблемы и поддерживавшим его в годы испытаний: “… весьма часто сны помогали мне писать мои сочинения. Они подготавливали ум, подбирали выражения, одно отвергали, другое затемняли… Для тех, кто заботится о языке, я вообще не знаю, есть ли другое какое-нибудь упражнение, способное дать столь же всестороннюю развивающую нагрузку способности говорить… Можно увидеть, какого труда стоит стремление добиться того, чтобы слово соответствовало увиденному во сне… Сны возводили меня к умеренности и целомудрию, они обуздывали напыщенность… Однажды, когда я был на охоте, они помогли мне в изобретении приспособлений для охоты на проворных и скрытных зверей…

Моя жизнь всегда состояла из книг и охоты, за исключением того времени, когда я был послом – глаза бы мои не видели эти три проклятых года моей жизни! Но и тогда сны принесли мне многую и важную пользу. Ибо они сделали тщетными все нападки на меня колдунов, общавшихся с мертвыми, – сны обличили их и спасли меня от всех них. Они позволили мне повести общественные дела так, что те обернулись наилучшим для городов образом и беседовать с царем смелее, чем дерзал кто-либо из эллинов”. ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

НА ГЛАВНУЮ БЛОГА ПЕРЕМЕН>>